"Есть две ревности: одна — ложь самому себе, своему сердцу, другая — ложь в других." - Вениамин Каверин. Перед зеркалом
Точной даты съемок Себастиана все еще нет, Джосс отвечает “пока не определились” с таким лицом, словно ему неприятно, а Крис старается не отсвечивать лишними вопросами; зато на площадке появляется дублер, помогает с постановкой драк, у него кепка, недельная щетина, ничего в нем сейчас не напоминает о “Солдате”, и, пожалуй, это к лучшему, Крису и без того есть на что отвлечься. На чертов инстаграм, например, Крис триста раз себе наказал не проверять ничего, но профайл придурка Дона Саладино каждую неделю взрывается новыми фотографиями или видео, которые вызывают реакцию - Крис уверен, не только у него - у всех этих безликих тысяч подписчиков. Ну, думает Крис, может, он и не придурок, конечно, нормальный спортсмен, профессионал, знаток своего дела; Себастиан, как бы ни выглядела половина его поступков, никогда и ничего не делает себе в ущерб. В отличие от Криса. Потому что это - в ущерб; это - злит, нахрен, все эти фотографии, видео, тяжелое дыхание, тренажеры чертовы, спина, мышцы под прилипшей тканью футболки, и как, блядь, ну как можно вообще выставлять такое в открытый доступ? Крис смотрит все равно, - сохраняет, как последний дебил, и не хватало еще дрочить на фотку с экрана телефона, но что еще, спрашивается, делать; как вообще с этим справляться - да и зачем, собственно. И Крис не вчера родился, все понимает и про преимущества социальных сетей, и про пиар, и про привлечение клиентов, и про контракты, - про необходимость занятий спортом, если уж на то пошло, - и Саладино за его репортажи стоило бы, вообще-то, сказать спасибо, да и не только за них, Себастиан меняется внешне - снова, это видно, Крис представить не может, насколько охуенно он будет выглядеть к началу съемок третьего “Кэпа”; и все-таки. И все-таки. Все эти ракурсы, вся эта подача, вся эта гордость, которая на экране мобильника считывается вместе с похотью, или, может, Крис просто заебался уже смотреть, - Саладино словно мечтает оттрахать собственного клиента пожестче, только не выходит, и он сублимирует, каждый день включая на телефоне камеру. Все это выглядит именно так, и Криса не волнует уже, что говорит Стэн, потому что он говорит - ты бредишь; он говорит - у тебя крыша едет уже, хватит овсянку с беконом жрать; он говорит - я плачу деньги, чтобы выглядеть хорошо, это работа, проблемы какие? - Давай я начну докапываться до твоих тренеров, - доносится из трубки голос Себастиана, когда очередное видео совсем сносит Крису башню. - Или кто у тебя там был еще? Волосы на груди кто удалял, автозагар растирал, костюм натягивал, всю эту хрень, мне что, пойти, может, не знаю, альбомы их поискать на фейсбуке, фотографии посмотреть? Крис слышит невысказанное, - у тебя совсем крыша поехала, Эванс. Слышит, - ты права-то никакого не имеешь, подумай, что несешь. Слышит, - послушай, вообще, как ты это говоришь, твои претензии, твое это дерьмо, оно кому-то нужно? Крис слышит голос Себастиана, голос у себя в голове, и он говорит правду; эта правда самого распространенного сорта - осознаешь ее и все равно не можешь ничего с собой поделать. - Я тебе клянусь, - отвечает Крис, наблюдая издалека, как Роберт роняет помидор из сендвича. - Если так продолжится, приеду поболтать с Саладино насчет его методов видеосъемки. - Ты ебанулся, - заключает Себастиан, вешает трубку; конечно, все продолжается точно так же. Конечно, Крис не может не сдержать обещание.
Его ловят на площадке прямо перед отъездом в аэропорт; Крис расписывается на протянутом курьером бланке, удивленно вертит в руках сверток, в нем - коробка, небольшая совсем, в таких держат украшения или какую-нибудь мелочевку; эта посылка не фанатская, но на бланке не проставлен обратный адрес. - Таинственная поклонница? - добродушно фыркает Хемсворт Крису в спину, и он не отвечает ничего, пытаясь ногтем отодрать скотч; сюрпризы, тем более подобного рода, не входят в список его обожаемых вещей. Если не считать того, что иметь в голове подобный список - в принципе идиотизм, всю жизнь подтрунивал над ним Скотт; Крис, господи, зачем нужно систематизировать все? Липкая лента наконец поддается, и из коробки на ладонь Криса выпадает кольцо. Серебряное, матовое, широкое, - чужое, - Крис узнает его моментально, помнит на пальцах, безымянном или среднем, помнит брошенным на полке под зеркалом в ванной, помнит даже на фотографиях. Решил, что ли, что без материального подарка на день рождения Крис все-таки не обойдется - пусть с опозданием? “Нахрена ты прислал мне свое кольцо?” - отправляет он тут же, и ответ приходит меньше, чем через минуту, как будто был заготовлен шаблон. “Посмотрел пару твоих интервью. Кажется, тебе оно нужно больше.”
И это не объясняет вообще ничего, Крис не понимает, но пытается, вертит в руках уже в такси, присматривается - замечает наконец то, что могло сразу броситься в глаза, если знать, куда смотреть. FUCK IT - лаконичная, крупная гравировка на внутренней стороне ободка; не знаешь - не увидишь никогда. Не обращая внимания на водителя, Крис отсмеивается, надевая кольцо на средний палец. К черту все.
"О каком здравом смысле может идти речь, когда в дело вступает ревность?" - Олег Рой. Нелепая привычка жить
Это напоминает какой-то забег, где на старте тебе пообещали, что вон там, через десяток километров, парочку горных хребтов и три моста, вот там-то и ждет долгожданный финиш; и ты бежишь, найдя удобную скорость, не соревнуешься ни с кем, просто работаешь, просто идешь к цели, а потом понимаешь, что не существует никакой финишной ленты, и дорога эта не заканчивается вот уже которую неделю, и все дни уже сливаются в один, и ты думаешь только о том, что устал и хочешь пить. Усталость и жажда - в общем-то, главное, что Себастиан чувствует все это время, потому что Саладино не щадит его совершенно, как не щадит никого; и Эванс наверняка сказал бы что-то о том, что в этом вся ирония жизни - за собственные мучения ты еще и деньги платишь, Эванс и из этого сделал бы что-то серьезное, а Себастиан только смахивает пот со лба, прикручивая к штанге еще пару блинов. - Вообще я думал всегда, что спорт, не знаю, должен прибавлять энергии, - фыркает он уже не в первый раз, озираясь в поисках полотенца. - Это правда, - хмыкнув, улыбается Дон, и это действительно так, и энергия, и тело меняется, и ты становишься лучше, Себастиан знает это, чувствует это, видит каждый день в зеркале, это охуенно, это стоит того; но о всех плюсах не получается думать после двух часов тренировки, а Саладино, который и сам редко прохлаждается, выглядит сияющим придурком с рекламных билбордов - и сейчас, и вообще круглосуточно, Себастиан понятия не имеет, как ему это удается, но это раздражает. - Ну, не знаю, - Себастиан опускается на лавку для пресса, перекидывает через нее ногу. - Мне прямо сейчас спорт прибавляет желания лечь и сдохнуть. Окей, поесть бы еще. - Главное, не забудь про животный белок, - назидательно сообщает Дон, ребята ржут, Себастиан закатывает глаза, что вообще с него взять. - Еще три подхода. Еще три, еще пять, перерыв. Новый день - и все сначала.
И все отлично, Себастиана более чем устраивает его жизнь прямо сейчас, если бы кто-то спросил, как он себя чувствует, он ответил бы - лучше всех; или, по крайней мере, близко к тому, потому что было бы замечательно, если бы никто не трахал Себастиану мозги после того, как Дон в очередной раз обновит инстаграм. И хуже всего, что Крису не объяснить никак, не донести до него, что не обязательно звонить и материться каждый раз; на самом деле, Себастиану нравится это иногда - знать, что где-то там в Англии Эванс пялится на фотографии, перематывает видео раз за разом, и, когда он звонит, в этих разговорах обвинение борется с желанием, Крис сбивается каждый раз, рассказывая, что думает насчет того, как Себастиан разводит ноги, насчет насквозь мокрых футболок, насчет напряженных мускулов; Себастиану нравится все это, но Крис все равно ведет себя, как полный придурок, кто бы поспорил с этим? С чужой ревностью у Себастиана сложные отношения, в свое время ему не раз мозг выворачивали претензиями, обоснованными или нет, неважно, - у Эванса-то откуда это берется, эта неожиданно сильная неприязнь в голосе, эти “придурок Саладино” и “дебильные фото”, - все это Себастиана не устраивает совершенно, он не собирается отчитываться, не собирается ругаться по этому поводу, не собирается ревновать в ответ, он просто не понимает - больше года все было идеально, ни обязательств, ни сцен, ни вопросов лишних, и даже без приветствий можно было обходиться, секс, дружба, удобство, никаких проблем. Нахрена теперь? И он снова думает - да послать уже к чертовой матери, теперь-то уже пора, слишком много негатива, это злит, мешает, и ему в первую очередь, и Эвансу тоже; Крис вообще стал злее за эти годы, - Себастиан отлично помнит его в конце две тысячи десятого, чуть более дружелюбным, чуть более мягким, чуть более добродушным, из Криса во все стороны перло ощущение комфорта, который можно было испытать рядом с ним, стоило только подойти ближе; а теперь он захлопывается, как ракушка, и, если вдруг раскрывается, оттуда только и лезет, что какое-то дерьмо. Себастиан не собирается чувствовать себя хоть на малую долю виноватым. Просто - послать, думает он каждый раз. Он не делает этого.
Он не делает, потому что прямо сейчас это было бы слишком бессмысленно, да и решение такое - из тех, что Себастиан не хочет уже принимать, пусть идет как идет; катится к чертям - да и похуй. Он не делает ничего, и все это становится совсем не смешно, потому что Эванс нарисовывается возле тренажерного зала. Возникает словно из ниоткуда у черного входа, привычного уже для любого человека здесь, хоть как-то засветившегося на экранах чужих телевизоров; Себастиан выходит, забрасывая на плечо сумку, он сегодня последний, дополнительная тренировка, все уже разошлись, Дон следует за ним по пятам - и почти врезается в спину, когда Себастиан резко останавливается; Крис стоит, боком прислонившись к кирпичной стене, руки в карманах, на лице эта улыбка его, обычная улыбка для международных премьер, - ах, господи, я блядь так счастлив здесь находиться, задайте мне еще немного вопросов. - Крис, какая неожиданность, - устало замечает Себастиан, облизывая губы; шагает все-таки наружу, во двор, позволяя Дону пройти следом, и тот тут же взрывается дружелюбием: - Крис Эванс - здесь! Вот это точно неожиданность, - они крепко пожимают руки, Крис улыбается, и Себастиан, упираясь спиной в стену, вяло думает, что, может, можно было бы свалить, пока он скалятся друг на друга; он бросил курить на время, но сейчас мечтает просто о сигарете. И Крис смеется, рассказывает что-то про срочные дела в городе - какие нахрен дела - и про то, что решил, раз уж так вышло, заскочить к старому приятелю, - мы с Себастианом дружим, конечно, мог бы и не сомневаться, - и что хотел успеть на тренировку, потому что наслышан о профессионализме местного тренера, но, жаль, доехал слишком поздно. Ничего страшного, говорит ему Дон, если интересно - покажу новое видео, как раз снял час назад, сегодня делали упор на кардио, у нас новые беговые дорожки; и улыбка Криса снова и снова напоминает оскал, взгляд стальной совсем, и радушие настолько напускное, что Себастиан думает - может, Саладино и в самом деле такой придурок. - Сигареты есть? - интересуется Себастиан, пока Дон копается в телефоне, и Крис, подняв брови, вытаскивает из кармана помятую пачку, протягивает, разглядывает его откровенно оценивающе, с головы до ног, ощупывает, взглядом - как будто руками, Себастиан практически может почувствовать, и он бы предпочел, чтобы этим дело и ограничилось. Чтобы они поехали куда-нибудь, потрахались, и Крис свалил обратно в Лондон; чтобы обошлось без этого цирка, - он щелкает зажигалкой, а Эванс тем временем склоняется к экрану, опираясь ладонью о плечо Дона, обыденный совершенно жест, но Себастиану кажется, если Крис еще немного сожмет пальцы, на рубашке Саладино останутся прожженные дыры. И они снова смеются, Крис кивает, как китайский болванчик, и начинает рассказывать что-то о друзьях, которые показывали ему прошлые видео, - какие еще нахрен друзья, господи, мудак, - об их ценном мнении, о том, что людям, оказывается, все эти отчеты из тренажерного зала кажутся откровенными очень, слишком нарочитой рекламой, - Дон, не считаешь ли ты, что они могут быть правы? Людям интересно видеть результат, говорит Дон, машет рукой в сторону Себастиана, окончательно решившего слиться со стеной. Людям нравится, и, в конце концов, Крис, согласись, говорит Дон, им определенно есть на что посмотреть. Нашлись тут специалисты по маркетингу, думает Себастиан. - Я все еще здесь, вообще-то, - произносит он почти дружелюбно, растягивая в вымученной улыбке губы, долго затягивается, какой же кайф, свалить бы уже домой; неизвестно, чего вообще добивается сейчас Эванс, но, видимо, нарывается на то, чтобы Себастиан захлопнул перед ним дверь. И они все спорят о том, что можно показывать, а что нельзя, и как лучше снимать, и что-то про ракурсы, Себастиан уже вообще не следит, не вслушивается в слова, взгляд его упирается в одну точку, застывает на лице Криса, - эмоциональном, открытом, он оживленно жестикулирует, а угроза сквозит в каждом движении, если Дон этого не видит, так значит, он просто слепой. И - видит, видит же, понимает вдруг Себастиан, замечает, сколько напряжения в самом Саладино; это уже, думает он, не цирк, это средняя школа, прелюдия перед петушиными боями, где один из участников нихуя не понимает, за что его собираются бить. А потом Крис смотрит на Себастиана - оглядывает с головы до ног, снова, задумчивый, ухмыляется вдруг: - А вообще-то, - говорит он, и Себастиан выгибает бровь, щелчком по фильтру стряхивая пепел. - Вообще-то, Дон, может, ты и прав.
- Ты дебил, - часом позже рвано выдыхает Себастиан, захлопывая дверь в квартиру собственной спиной, Эванс толкает его, как обычно, резко - держит, вжимая ладони в плечи, футболка съезжает под пальцами, Крис вылизывает его шею, и, похоже, ему похуй вообще. - Ты дебил, это не здорово нихера, и чего ты добился-то? Чего ради приезжал, если разошлись они с Саладино на том, что тот будет обновлять инстаграм чаще, больше, разнообразнее, - на том, что Себастиана в этих материалах будет еще больше, Дон пообещал фактически; чего ради приезжал, если угрожал неделями, а в итоге полчаса еще развлекался разговорами о протеине и добавках с идиотскими названиями, пока Себастиан, забив на все это действо, заткнул уши наушниками плеера. - Чего ради творить эту хрень, - злится Себастиан, кусает губы Криса, терзает рот, если этот мудак хотел его выбесить, у него отлично получилось, замечательно просто, филигранная работа; и Крис ведет рукой от волос к щеке, не замечая, пальцами мажет по подбородку, от одного из них Себастиан вдруг чувствует прохладу, и, скосив глаза, видит кольцо. - Я просто понял, что я идиот, - спокойно сообщает Крис, отстраняется, стаскивая толстовку за шиворот, и Себастиан кивает тут же, красноречиво подняв брови. - Что если этих видео не будет, я совсем заебусь в Лондоне. Окей, думает Себастиан, окей, не плевать ли; тянет взъерошенного Эванса обратно к себе за ворот майки. Окей, не все ли равно.
"Земная слава — на воде круги, Что беспрестанно ширятся, растут, Пока в просторе водном не исчезнут. " - Уильям Шекспир. Генрих IV
Фотографии Крис получает от Энтони, - Маки бомбардирует его ссылками, одна за другой, и еще, и еще, бесконечные кадры, Себастиан за столом, Себастиан улыбается, Себастиан хмурится, Себастиан поправляет волосы, Себастиан подписывает какие-то рисунки, Себастиан и Энтони на панели, Себастиан хлопает Энтони по ладони; блядь, думает Крис, какого хера, у меня что, на лбу все написано? - Какого хера? - вежливо уточняет он, перезванивая. - В смысле, Энтони, я рад, что вы там круто проводите время. Но мне бы хватило и одной фотографии, нет? - Просто хотел убедиться, что ты это увидишь, - Маки вообще ничего не парит, никогда и нигде, он делает то, что в голову придет, говорит то, что нравится, рассыпается шутками и комплиментами, когда хочет; Маки знает о них обоих слишком много, но Крис все еще к этому не привык. - Потому что он сегодня звезда, чувак, серьезно, он просто блистал, админы визжат, как сучки, от восторга. Так что смотри, - он ржет, как всегда переходит к смеху и обратно без всяких пауз, хороший, открытый Энтони Маки, чтоб его, как вообще ему удается таким быть, - смотри и скажи мне спасибо, Крис. - Да не дождешься, - смеется в ответ Крис, спохватывается: - У тебя-то как прошло? - Мне подарили браслет, - очень серьезно сообщает Энтони, цокает языком. - По кайфу, вообще все по кайфу, публика - блеск. Все, меня ждет отличный сендвич, давай, приятель, скоро увидимся. - Увидимся.
Фотографии все разные, Себастиан на них разный, и где-то видно, что он нереально не выспался, а где-то - что ему сказали что-то приятное, и он, как обычно, в шоке этом своем, в прострации, как, серьезно, вы на самом деле оценили то, что я делаю; и Крис листает их бесцельно, пялится на улыбку и на знакомый какой-то кардиган, Себастиан на фото светится весь, светятся - глаза, Крис успел от этого отвыкнуть, они потухшие были в прошлый раз, гребаный Саладино; руки тянутся набрать номер, но Себастиан оказывается быстрее. - Ты как? - интересуется он первым делом, и это так по-детски, Крис же слышит, понимает прекрасно, что нахрен Себастиана сейчас не интересуют его дела, Себастиану хочется поделиться, и никто не смог бы в этом ему отказать: - Ничего нового, - он вытягивается на кровати, забрасывает руку за голову, невидящий взгляд переводит в окно, за ним светло еще, ветер бьет по веткам деревьев, откуда-то издалека доносится чья-то ругань. - Энтони сказал, ты там звездишь. - Энтони придурок, - смеется Себастиан, коротко, не натянуто, так, как всегда бы должен. - Десять раз сказал, как у меня круто уложены волосы, пиздец, скоро разговоры пойдут. - Да ладно, люди это любят, - усмехается Крис, и в ответ снова слышит смех: - Ага, проверено. Сделай комплимент мужику, обними младенца, ты лучше меня знаешь. Люди это любят, снова говорит Крис. Люди любят - тебя, придурок, хочет сказать он; любят, а ты понять все никак не можешь, уложить в голове, и месяц проходит за месяцем, а ты не веришь, что это происходит. И Себастиан распаляется уже, продолжает говорить, без натянутых пауз, без слов-паразитов, Крис через трубку ловит энтузиазм, бесконечный, безграничный, Стэна зарядить легко совсем, дай ему тепло, дай ему любовь, оцени его, он ответит тем же, - это как щелчок зажигалки, - быстрый, красивый огонь, трепещет на ветру, исчезает так же резко, как появляется, и вызвать можно в любую секунду; Стэна легко зарядить, а людям легко этим заниматься, фанатам всегда проще, им достаточно малого, хороший фильм, красивая улыбка, и они уже орать готовы. Им любить так просто - называть это любовью, - это обожание, эту восторженность свою, это громкое восхищение, и спасибо им за это, если продолжат в том же духе, может, когда-то до этого идиота дойдет. Себастиан рассказывает, - про опоздание Маки, про огромную очередь, про дебильные коллажи с их лицами, про то, что рука отсохла расписываться; его голос негромкий, радостный, усталый, умиротворенный абсолютно, Крис уже не помнит, когда было такое в последний раз - года два назад, а может, и того больше; Крис осознает вдруг, как давно они просто не разговаривали нормально. - Я тебе усы подрисовал на одном плакате, - довольно сообщает Себастиан, фыркает насмешливо, это тоже по-детски. - Отлично вышло. Порадовал какую-то девчонку. И он говорит о том, что выжат, вообще, как губка, рассказывает совершенно свободно, отвечает на десяток незаданных вопросов, Крису необязательно было даже формулировать их, Себастиан слышит и так, - объясняет что-то про то, как слал всех нахуй с этими требованиями: - Никаких объятий на автограф-сессии, говорят они мне, представь, - Крис представляет. - Нельзя, нельзя, бла бла бла, а у девушки, блядь, татуировка с моим лицом на лодыжке - с моим лицом, Эванс, я почти чокнулся, когда увидел, она дрожит вся, слова сказать не может, и что мне, сидеть, просто смотреть на нее? - За деньги пекутся, - Крис вздыхает, сжимая пальцами переносицу. - Кто хочет пообниматься, добро пожаловать, платите бабки за фото. Ты же знаешь это все. - Да с хуя ли, - раздраженно огрызается Себастиан, но успокаивается тут же, гораздо быстрее обычного, Крис почти видит его улыбку, расслабленную, мягкую, спокойную, мать его, чертов океан, который за час не перелетишь. - Я понимаю все. Только и я не машина с распиаренным лицом, и к людям лучше по-человечески, и я понимаю все, Эванс, но они заебали. Не разговаривайте с ним долго, это нельзя, то нельзя, детям фотографии платные, им похуй, что это дети. Похуй, что меня будут считать полным козлом. Крис молчит; не в этом дело, не в этом абсолютно, он знает, и Себастиан знает тоже, - как будто его парило сегодня, что о нем подумают, он же видел, как все происходило, видел это обожание в глазах, Крис не первый день на свете, проходил через все это; как будто его парило сегодня, кем его считают, он и сам со своей репутацией который год творит, что хочет, не в этом дело. Крис молчит, и Себастиан замалчивает это о себе, только произносить ничего и не нужно, Крис знает, - об отзывчивости, о чувствительности, о человечности, и фанатские отзывы ни при чем, просто кто-то другой на этих детей и внимания не обратил бы, кто-то другой на фанаток плачущих забил бы - кто-то другой, не Себастиан. Он просто такой. Такой, какой есть, и кто виноват, что негде было показать это раньше? И Себастиан выдыхается уже, это слышно, - хочет говорить дальше, рассказывать еще, но устал, устали они оба, и разговор этот по телефону еще, сто лет не общались без мозгоебства, странно, непривычно, слишком много для одного дня; в голосе появляется хрипотца, начинаются паузы, и Крис прикрывает глаза, он все еще хочет слушать. Слушать голос; он задолбался за день, съемки закончились час назад, имеет он право на простые человеческие желания, в конце-то концов, - Крис злится за них на себя, хотя давно уже пора перестать. Пора привыкать, думает он, слыша, как Себастиан откашливается после долгой затяжки. - Три недели, - говорит он вдруг, следом раздается зевок. - Договаривались сегодня. Через три недели, и потом еще через месяц. - Да неужели, - Крис впервые думает, что это будет сложно; сложно находиться на площадке рядом. Так не должно быть, - я думал, этого не произойдет уже. Джосс все юлил, как будто мы сценарий не видели. - Запарили, - соглашается Себастиан, зевает снова, и Крис улыбается: - К зеркалу подойди. И посмотри на себя. - Это прелюдия? Эванс, я устал, - уточняет он со смешком, но все-таки умолкает на минуту. - Ну? - Скажи это, - Крис не открывает глаз. - Сказать что?.. А, черт, это вы, доктор, - Себастиан хрипло ржет, вздыхает, выдерживает паузу. - Ты молодец. На, Эванс, подавись своей терапией. - Ты молодец, - повторяет Крис уже сам, и Себастиан кашляет опять, Крис почти видит прижатую к губам ладонь, пальцы без колец, отражение в вылизанном до блеска гостиничном зеркале; произносит, прежде чем отключиться: - Я знаю. Это просто очередной способ поблагодарить. Нихрена он не знает еще.
"Расслабление значит, что ты как дома." - Ошо. Творчество. Высвобождение внутренних сил
Себастиан появляется на площадке, как обещал, через три недели - всего на несколько дней в этот раз, разминутся, наверное, с Энтони, а потом он окажется здесь аккурат в свой день рождения; странный, неудобный график, а впрочем, ничего удивительного, в одном из вариантов сценария, Себастиан знает, никакого Зимнего солдата в “Мстителях” не предполагалось; и Себастиан понятия не имеет, кого благодарить за тот вариант, что приняли окончательно, режиссера, продюсеров или, все-таки, себя самого. Да плевать. Он здесь - в кругу знакомых в большинстве своем лиц, Себастиан сталкивался с каждым хотя бы однажды, и бывал на вечеринках Мстителей пару раз, когда оказывался в Лос-Анджелесе, Крис звал его, - просто как друга тогда еще звал, и Себастиан, в первый раз оценив обстановку, фыркал потом: - У меня в школе девчонки так делали. Всегда таскали за собой страшненькую молчаливую подружку, чтобы увереннее казаться на ее фоне. - Придурок, - отмахивался Эванс, пожимая плечами, как будто не было очевидно, как день, что ему все еще неловко тогда было, неудобно, странно, Крис смотрел на Дауни, как на живую легенду, а на Хиддлстона - как на смертельно доброго божка, по нелепой случайности спустившегося с небес; и они оба были там оборванцами, по ошибке попавшими на королевский прием, но потом все устаканилось, а еще позже - вечеринки сошли на нет. Или Себастиана не звали.
Он настроен работать, Эванс настроен работать, и не может быть ничего лучше, Себастиан успел соскучиться по съемочному процессу, отвыкнуть даже, но вливается - с первых секунд; Дауни панибратски хлопает его по плечу, Хемсворт накануне говорит, что посмотрел наконец “Солдата”, - это круто было, серьезно, ты просто молодец, - комплименты продолжают сыпаться со всех сторон все эти часы, дни, месяцы, Себастиану огромных усилий стоит заставить себя не слушать их слишком жадно; он знает, что будет, если увлечься. Знает, что происходит, когда перехваливают, и перестаешь выкладываться, а ему нужно это - выкладываться на сто, двести, тысячу процентов, вкладывать максимум собственных сил, иначе нахрена вообще все это? И Крис тоже - куда только делась усталость, привычная уже глазу; носится по площадке, как ужаленный, улыбки летят во все стороны, - так летят, наверное, стрелы из лука какого-нибудь бухого купидона, беспорядочные, шальные, - и им хорошо здесь, обоим, Себастиану невероятно жаль уезжать. - Опять тренировки, - жалуется он на исходе своего последнего дня, сидя на полу у Эванса в трейлере; вытягивает ноги через проход, фыркает, когда тот едва не спотыкается о них, опускаясь поотдаль. - Нельзя сокращать их продолжительность слишком резко, и бла бла бла, ебаный Саладино. - Я сразу так и говорил, - с готовностью кивает Крис, бросает ему бутылку воды. - И что он творит с фотографиями? В последний раз я рыдал от смеха, и это, блядь, не то, ради чего я открываю его инстаграм. - Так не открывай, - откручивая крышку, Себастиан округляет глаза, скашивает приоткрытый рот, вываливает язык, неубедительно изображая заебанный на тренажерах полутруп. - Решили не перекармливать народ, уйти пока от секса, - он ухмыляется, прерываясь на глоток, облизывается, - к юмору. - Юмору, - Крис тянет слово, из его уст при обычной скорости речи это всегда звучит особенно нарочито, нелепо почти, таким типичным американцам это нихрена не идет, думает Себастиан всякий раз, но ему нравится - всякий раз, опять же. - Конечно. Я же помню все это, - его голос звучит насмешливо и немного недовольно, когда он запускает пальцы в волосы, проводит ладонью чужим, слизанным жестом, Себастиан моментально узнает в нем свой собственный; Крис каменеет лицом: - Я смешной. Я хочу сниматься в комедиях. Джим Керри - это мой любимый ак… Блядь! - Крис сбивается на хохот, потому что Себастиан, оттолкнувшись от пола, бросается на него в едином порыве, наваливается, ржет, рукой пытается заткнуть рот, но Крис перехватывает, он все еще больше, даже сейчас, совсем незаметно, но все еще почему-то сильнее. Он, полусидя, вжимается спиной в ножку стола, это удобно - удобно Себастиану, который фактически ложится сверху, не собирается вставать; они заперли дверь вообще? Кажется, да. - Когда-нибудь я снимусь в такой комедии, - сообщает Себастиан, упирается ладонями в пол, привстает, склоняется к лицу, языком ведет по линии подбородка; Эванс так охуенно красив, что, когда забываешь об этом всего на минуту, осознание бьет потом в голову дружеским подзатыльником - смотреть, что ли, перестал на него? А нихуя, парень, смотри дальше, касайся, трогай; и Себастиан смотрит, касается, трогает, коротко целует в губы, прежде чем продолжить. - В такой, что ты охренеешь. С катушек слетишь от смеха. В психушку попадешь, как самый ебанутый актер на планете, так будешь ржать. Еще поцелуй, и еще, и укус; Себастиан толком не знает, сколько в его словах есть от шутки. Укус - снова, и Крис рывком опрокидывает его на спину, перекатывается, оказываясь сверху, он не прекращает посмеиваться, но в глазах смеха уже мало: - Вот поэтому ты и не снимаешься в комедиях, - Себастиан закатывает глаза, на кой черт болтать сейчас, давно пора прекращать; он самым очевидным намеком цепляется за ремень Криса, опускает руку ему между ног, сжимает через джинсы, и новый укус следует тут же, между поцелуями, но Эванс упорный, заканчивает мысль. - Там нет такой задачи, свести человека с ума, - Себастиан смеется, и Крис произносит, припечатывая, - нет ее, - одновременно с тем, как широко распахивается дверь. - Хей, Крис! - жизнерадостный голос, который Себастиан узнал бы из тысячи; он обреченно стонет, рыкнув: - Дверь захлопни, - пока Крис, уронив голову, беспардонно ржет, сука, Себастиану в плечо. - Блядь, Маки. - Да, ребята, - Энтони нависает над ними, уперев руки в бока, и Себастиан видит, его распирает просто, в прошлый-то раз он хохотал полчаса. - Это уже карма, я вам скажу, ага? Херовая закономерность, я на это не подписывался. Парни, давайте так: я сейчас по-быстрому выйду, постучусь и зайду, окей? - Можешь просто выйти, - советует Себастиан, не торопясь подниматься. Смеются все трое.
"До Тревора трахаться было всегда словно захлопнуть дверь перед всем миром. С Тревором это было как открывать сотни дверей." - Поппи Брайт. Рисунки на крови
Тринадцатое августа, час ночи - время и дата светятся на дисплее телефона; Крис отпирает дверь чужого номера собственной ключ-картой. - Чейс, мать твою, кто научил тебя желать эту хрень? - доносится смех из-за приоткрытой двери ванной; Себастиан выходит, на ходу вытирая руки, мобильник, склонив голову, прижимает к плечу. - Наша дружба умерла. Да. Нет, через неделю, с вас вечеринка, - он прохаживается по комнате, что-то доказывает в трубку, и Крис отворачивается, опуская на стол пакет; выкладывает поочередно пачку дорогого табака, листы папиросной бумаги, машинку для скручивания. - С днем рождения, - говорит Крис, чувствуя, как Себастиан подходит со спины, тепло его руки на плече - он ставит телефон на вибровызов, отбрасывает на кровать, тут же оживляется, шагая к столу, вертит в руках пачку: - Как в старые добрые времена, - тянет Себастиан почти мечтательно, и тут же поправляется со смешком, - ну, почти, - машинка летит следом за телефоном, он объясняет: - Эта хрень вообще никому не нужна. Спасибо. Крис не выдумывает поздравлений, Себастиан не зовет его на вечеринку, и это настолько в порядке вещей, что подумать было бы странно о чем-то другом; желать нет смысла - с пожеланиями у них обоих всегда было туго; приглашать нет смысла - оба знают, что у Криса ни на какие вечеринки просто не будет времени. И вместо этого Себастиан кивает в сторону балкона, - Крис выходит следом, шагает в темноту ночи, наблюдая, как Себастиан, склонившись над широкими перилами, раскладывает на них бумажку, вскрывает пачку табака, берет щепотку, - размазывает пальцем, легкие, очевидно привычные движения; скручивает так же легко и аккуратно, пока не рассыпался, поворачивается боком, так, чтобы видеть Криса. Смотрит не пристально - искоса, поднося полуразвернутую самокрутку ко рту, - не языком по бумаге ведет, а наоборот, бумагу мажет о кончик языка, длинное, тягучее движение, язык задевает пальцы, и Себастиан улыбается, спокойно, мягко, как своему; языком уже ведет по бумажке еще раз, приклеивает, наконец, прокручивает самокрутку в пальцах, щелкает зажигалкой. Крису хочется курить, глядя на это, странно, он же трезв абсолютно, но хочется до одури, и языком провести так же - только не по сигарете, по пальцам, на них, он уверен, горьковатый табачный привкус - въевшийся на самых подушечках, такой не выветрить, не слизать; и он уверен настолько же четко, что на языке Себастиана привкус тот же. И неизвестно, чего хочется больше. Себастиан все стоит так, смотрит уже в сторону, не выделывается, не красуется, не играет, - он просто курит так, не замечая даже, не напрягаясь, пальцы прижимает к губам, затягивается долго; самокрутка тоненькая совсем, бумага почти рвется, прорывается табачными крошками, оседает на пальцах, и Крис думает отстраненно - да что такого-то в этом, не вкусно ведь нихрена, табак, обычный табак, почему так тянет слизнуть. Почему так тянет - все сразу. И раз все сразу, думает Крис, то можно и с сигареты начать; подходит, собирается отобрать, но Себастиан не позволяет - дает курить так, со своей руки, пальцы прижимаются к губам Криса, - табак, думает он, зачем я купил его, он же дерьмовый оказался, но это неважно; Себастиан смотрит так, словно вдруг увидел что-то знакомое, и пальцы на губах Криса, чужие - как его собственные в давнем интервью, чертово тшшш. Крис обязательно сказал бы себе - тшшш. Но крошка табака опять падает почти в рот, и он облизывается машинально после затяжки, задевает, конечно, пальцы; и словно ничего не произошло, только Себастиан так и стоит, не убирает руку, чтобы затянуться самому. Пепел падает уже на пол балкона, огонек подбирается к пальцам, они словно становятся горячее, Себастиан все еще не отпускает, и Крис сглатывает: - Обожжешься же, - Себастиан обжигается, конечно, самокрутку роняет на пол, морщится, но лишь плечами пожимает, обжегся, мол - дальше что? И Крис перехватывает его руку на автомате, это инстинкты, основанные на Себастиане в той же степени, в какой и на всей его жизни, - если кто-то обжегся, подуй на горячее, - Крис дует, слегка совсем, сигарета все еще тлеет на полу, Себастиан тянется притоптать ее, оступается, клонится вперед, вынуждая отступить назад, спиной к стене; стена холодная, но Крису жарко. Себастиан смотрит, как будто хочет что-то сказать, - кому ты говорил свое ебаное тшшш, практически слышит Крис, кому ты заливал про шумные мозги, придурок, - может, он должен слышать совсем не это, но Себастиан явно замалчивает слова, почти теряя равновесие, - опирается ладонью о стену, тихий хлопок у самой головы Криса кажется оглушительно громким; Себастиан целует его, и так целуют, чтобы молчать. Мысль мелькает где-то вспышкой - да, привкус тот же; Себастиан кладет ладонь ему на затылок, пальцами зарывается в волосы, и Крис резко откидывает голову, так, что костяшки чужие впечатываются в стену, Себастиан приваливается, придавливает совсем к стене, но Крис не чувствует себя загнанным в угол, рвано выдыхает, когда Себастиан прикусывает губу, тянет на себя; а к черту, думает он, пускай шумит. Пускай шумит; он то интервью давал, когда все наклевывалось у них, начиналось, закручивалось в спираль и в этот ебаный не распутанный до сих пор клубок, и с тех пор варианта два всего, либо гул в голове, мешающий думать - либо тишина, середины нет; тишина бывает вот как сейчас, когда дыхание тяжелеет, и Крис подается вперед всем телом, не сдвигает, не отталкивает, просто - еще ближе, еще, еще, вплотную; выгибается еще больше, прижимая затылком руку, не давая убрать, пальцы Себастиана сжимаются сильнее. Он тянет за пряжку ремня Криса, не пытается расстегнуть - тянет, просунув руку между ними, цепляясь за пояс джинсов, задевая кожу, Крису кажется, что он может почувствовать этот горький табачный привкус, что останется теперь на боку от чужих пальцев; Крису кажется - да не кажется ему ничего уже, он вскидывается снова, одним сильным, гибким, хищным движением, ловит взгляд, Себастиана ведет, это видно, ему башку от такого сносит, он сжимает пальцы еще, и Крис стонет ему в рот, - или это стонет Себастиан, или они оба, но стон звучит, отдается в ушах эхом, как тот хлопок, потому что ночь, на балконе тихо, вокруг - невозможно тихо, как в голове. Крис отталкивается бедрами от стены, прижимается, замирая на пару секунд, пряжка ремня упирается Себастиану прямо в тазовую кость; и Крис убирает руки за спину, - зажимает между поясницей и стеной, держит так, хочется трогать, мать его, как же Себастиана хочется трогать, но - не сегодня, не сейчас, пусть сегодня - он, пусть сейчас - он, к черту все, пусть будет так. Крис никогда не был так открыт, он сам прекрасно знает это о себе, никогда таким не бывает на идиотских интервью, и на случайных фото с вечеринок даже, и перед Себастианом - тоже, Крису необходим контроль, - где, куда, какая смазка, презервативы, в одежде или нет, ритм, скорость; но - сейчас он убирает руки, и Себастиан подвисает на секунду, взгляд горящий, и как будто он не знает, что делать с этим теперь, а Крис не собирается подсказывать, направлять, не сегодня, не сейчас, и похуй, - Себастиан ладонь ведет с затылка к виску, второй ладонью тоже лицо обхватывает, целует опять, смакует, неторопливо, не подгоняя, наверняка у него в голове то же, что и у Криса - они на ебаном балконе, с него надо уйти, пока не поздно, пока не спалили, пока не свалились; только, чтобы уйти куда-то, надо сначала с места сойти. Надо, думает Крис, но - похуй - только отвечает на поцелуй снова, прикрывает глаза, на кончике языка горьковатый привкус, как раньше, Крис слизывает его, чуть сползая по стене, - ерзает, поднимаясь опять, ладони плотнее вжимает в стену, она уже не прохладная, влажная, потому что вспотели ладони, черт, как же это было бы смешно, было бы, если бы Себастиан не целовал - так, не сжимал лицо - так, как будто неуверенно, как будто с ними такое в первый раз; а впрочем, понимает вдруг Крис, действительно, первый же, - сглатывает, запрокидывая голову, отстраняясь, он думает, мать твою, нахуй столько денег на психоаналитика тратил, эта падла сейчас на каких-нибудь Канарах развлекается за его счет. Рука Себастиана почти у Криса в штанах, другая обхватывает запястья сзади, он принимает правила игры, и им обоим некуда деваться - не хочется никуда деваться; Себастиан дышит в губы, тянет куда-то вбок, и они точно проваливаются в полумрак комнаты, - проваливаются, действительно, Крис движется спиной, не видит, не помнит ни черта, ногой цепляется за порожек, и они летят на пол, валятся на ковер. Темно, свет не горит, только от уличного фонаря пробивается через дверной проем балкона и отдернутые - как всегда у Себастиана - шторы; Крис ударяется спиной по-настоящему больно, Себастиан падает сверху, то ли не успевает удержать, то ли не очень хочет, - но Крис только раскидывает руки, открывается снова, ржет ему в губы, и Себастиан ловит смех, как ловит все остальное, звук обрывается, остается только дыхание. Себастиан приподнимается, стаскивая джемпер, он сидел на нем, как влитой, лип, как вторая кожа, без него все равно лучше, теперь - после ебаных тренировок этих - еще лучше, пиздец как хорошо; Крис за пояс тянет его обратно: - Не тормози, - и это не его слова ведь, а Себастиана, Крис так и не говорит никогда, потому что, что бы они оба ни думали, именно Крис устанавливает темп; но - не сейчас, и свою футболку Крис снимает сам, выгибаясь - так быстрее, удобнее, пока Себастиан спускается ниже, губами к груди, он прикрывает глаза, и Крис дрожит. Эта дрожь - напряжение, он жмет руки к полу изо всех сил, пусть Себастиан творит, что хочет, сегодня пусть так; и Крис сам так решил, но коснуться хочется, дернуть на себя - как обычно - хочется невозможно, и Крис поводит плечом, откидывает голову, демонстрируя шею, на ней бьется венка, Себастиан бросает такой взгляд, будто впервые видит его. Раздается смешок - снова, как стон, неизвестно чей, и Себастиан гасит его на разлете ребер, выдыхает, прижимается губами, Крис вздрагивает, прикусывая губу; это не смешно все - не смешно нихера, на самом деле, но нельзя думать об этом, кто знает, что будет, если они разрешат себе понять это, позволят себе осознать серьезность - что случится тогда? И Себастиан просто съезжает коленями по ворсу, ладонью упирается Крису в живот, дышит над пряжкой ремня, и Криса от этого ведет, дергает, он дрожит сильнее, ворсинки ковра остаются в пальцах; Себастиан медлит - секунду еще, две, три, - тянет свободную руку, знает, куда, сжимает сквозь джинсы, ведет вверх, вниз, широко, жадно, - окей, согласен, беру, все беру, давайте, можно не заворачивать. Крис продолжает цепляться за чертов ковер, коснуться все еще хочется, а Себастиан продолжает двигать рукой, вскидывает голову, глаза блестят; он облизывается, - бессознательным своим движением, как это чаще всего бывает, - и облизывается Себастиан, а горечь на языке чувствует - Крис. Он думает, надо что-то делать с этим, рвануть на себя, рассмеяться, Себастиана на спину опрокинуть, или что угодно еще, чтобы сгладить момент, избавиться от звенящей тишины, она еще хуже шума, еще опаснее, она непривычна; но Крис не делает этого, он уже выбрал, это почти проверка, - открой меня, я полжизни искал, мне стукнуло тридцать три, если я не откроюсь тебе, если, блядь, все это зря, я не знаю уже, - он только приподнимается на локтях, откидывает голову, дышит уже совсем рвано, потому что Себастиан вытаскивает ремень с пряжкой из шлеек, молнию тянет вниз, джинсы тоже, это никогда еще не было так медленно. Себастиан наконец подтягивается выше, ложится сверху, ерзает, трется всем телом, языком проводит по шее, ладонями - прижимает руки Криса к ковру, хотя без надобности уже, он справляется. И Крис чуть ведет головой, отворачивается, сглатывает, шея настолько обнажена, что вцепился бы уже зубами, скотина, быстрее, в горло, - но Себастиан только прикусывает кожу под скулой, словно точку ставит - все, Крис, хватит проверять, хватит, успокойся: - Как же ты заебал меня, - шепчет Себастиан, открываясь в ответ. - Жить не могу, - шепчет он, тянется ко рту, стискивает пальцы на плечах, наверняка останутся синяки; и он вроде бы легкий, до сих пор легче Криса, но им придавливает враз, выбивает из легких весь воздух, даже бедрами не податься, когда Себастиан касается уголка рта языком, дышит жарко, медлит. - Жить не могу без этого.
И - как в омут с головой; не брился сегодня, щетина царапает губы, попадается под язык, а потом Себастиан отстраняется, и Крис выдыхает сквозь зубы со свистом, от этого звука Себастиан вскидывается весь, расширяет глаза, - стекает вниз тут же, руками оглаживает бока, щекой ведет по груди, животу, слегка поворачивает голову, и, кажется, снова ухмыляется, сука, - все беру, да, уверен, да, а ты, - и протяжный, низкий стон раздается в тишине комнаты, пробивает от головы до паха, неизвестно опять - чей, Крис думает, что его, но все-таки общий. И Себастиан берет, во всех смыслах, - сползает еще чуть ниже, губами касается через ткань белья, она совсем тонкая, ее будто и нет, Крис дрожит всем телом, и без чего, интересно, не может жить он сам, - без этого? Ткань пропадает, Крис не замечает толком, как, ахает, приподнимается снова, видит только затылок и полуприкрытые глаза, - без этого? Крис протягивает руку, пальцы запускает в волосы, тянет, и Себастиан, не отвлекаясь, свободной рукой перехватывает, накрывает его ладонь своей, странный жест, до ужаса интимный почему-то, - может, без этого? И Крис стонет, уже почти не прерываясь, Себастиан отлично помогает в этом, ртом, губами, языком, пальцами, всем собой, - без этого, Крис? Горло Себастиана вибрирует вокруг, и Крис не слышит, - да как тут услышишь, блядь, как вообще еще не отключились эти чувства, слух, зрение, обоняние, - не сразу понимает, и Себастиан отстраняется, медленно двигая рукой, от его рта к пальцам тянется вязкая, блестящая в полутьме ниточка слюны, он даже не думает вытирать; не смотрит на Криса - только на свою мерно скользящую вверх и вниз руку, другую кладет на голое бедро, приглаживает ладонью вставшие дыбом волоски, повторяет чуть громче: - Я хочу тебя трахнуть, - хрипло, спокойно, без надобности, вообще-то, это не вопрос, откровенность за откровенность, но Крис отвечает, соглашается на всякий случай, разводит ноги, откидывается назад; рука его соскальзывает с головы Себастиана, тихий удар об ковер снова оказывается оглушительно громким. Крис смотрит, как Себастиан облизывает пальцы, и думает - как, блядь, как я мог раньше без этого жить, как я жил когда-то? Как? Этот вопрос - новый; он сменяет привычное уже “зачем”, - как, бьется в голове, как, сука, ты делаешь это, как я мог без этого, как, блядь, сделать, чтобы это продолжалось; пальцы Себастиан облизывает медленно, демонстративно, не ради соблазнения даже, Крис и так по самые уши влип в привкус табака еще, это тоже откровенность - смотри. Смотри на меня. И он продолжает смотреть в глаза, когда вводит палец, - один, аккуратно, но никакой смазки сейчас, Крис почти слышит насмешливое, - доверяешь, так не возникай; а он и не собирается, пальцами они пробовали уже и не раз, в пылу, чего только не было за все это время, но такого - никогда, это пока еще не больно даже, это пока классно, но теперь - иначе, потому что теперь пальцы обещают продолжение, будет больше; за одним пальцем следует второй, Крис ахает снова, на выдохе, глухо, Себастиан подается было вперед, словно и этот звук хочет поймать, но только наклоняется, не отстраняясь, губами ведет по животу, по тазовым косточкам, не то успокаивает, не то раззадоривает, хрен поймешь, все сразу. - Блядь, - Себастиан шепчет, сползая ниже, беззвучно почти, Крис скорее угадывает, чем слышит, - блядь, блядь, - губами касается внутренней стороны бедра, ведет, тянет по коже ниже, добавляет третий палец, и Крис уже не ахает, в горле давится, рвется что-то клокочущее, тягучее, нецензурное, Крис не имеет понятия, что сказал бы; выгибается весь в попытке и отстраниться, и ближе податься, просто - еще, еще, мать его, еще, он задевает пальцами предплечье Себастиана, вцепляется в него, выдыхает: - Твою мать, сказал же, не тормози, - забывается уже, тянет на себя по привычке, Себастиан едва не падает, еле успев подставить руки, шипит коротким напоминанием: - Эй, руки. Придавливает Криса к полу всем телом, снова, прижимается, целует - быстро, прикусывая губу - и, легко оттолкнувшись от пола, встает, стягивая на ходу джинсы, выпутывается из них; его ведет в сторону - немного совсем, но все равно Себастиан опирается о стену, и Крис прикусывает губу, прикрывает глаза, слышит, как Себастиан шуршит в тумбочке, как идет обратно, - почти беззвучно, неровно, неторопливо; Крис чувствует, как Себастиан смотрит, - долго, невыносимо долго, тяжело, тягуче, взгляд ощущается кожей, как ощущается вкус. Крис открывает глаза, - Себастиан мягко опускается перед ним на колени, одно перекидывает через бедра, садится почти, но нависает сверху, целует опять, коротко, быстро, пару раз, и еще, и Крис видит знакомую банку на ковре, а рядом - резинку, они уже давно отказались от них, на самом деле, не обговаривали, просто перестали, само собой, еще одно невысказанное доверие, еще одно произнесенное резко, - кроме тебя ни с кем, блядь; и Крис говорит: - Убери его нахрен, а. Себастиан щурится молча, отпихивает презерватив подальше, - окей, как скажешь, я только за, - снова вводит пальцы, смазанные уже, двигает, знает, как надо, и Крис чертыхается уже не беззвучно, матерится, и: - Сколько раз. Сколько блядь раз сказать. Не тормози уже. И Себастиан снова щурится, - он только за, - растирает смазку ладонью, пальцы Криса на его ноге, как будто узоры выписывают, или хрен его знает что, Крис не следит за этим, он тяжело дышит, происходящее для него - слишком много. И слишком мало. Он порывается было подняться, на коленях, вроде, лучше в первый раз, не к месту вспоминаются тупые пьяные разговоры со Скоттом, а Крису и неинтересно ведь было тогда; но Себастиан опять давит на плечо, ладонь скользит: - Нет. И Крис остается на спине, разводит колени, разводит ноги, Себастиан спускается ниже, коленями снова по ворсу, не глядя стаскивает с кровати подушку, подсовывает, так удобнее, да; и входит - толкается, явно старается медленнее, и Крис не знает, благодарить или проклинать, вцепляется в ковер уже из последних сил, пальцы белеют, капли пота с висков по скулам, он шипит, себя не слыша, больно же, - Себастиан из-за этого, наверное, и останавливается, да пошел он на хуй, Крис стонет: - Блядь, давай. И тянет ногами на себя, не может сдержаться, Себастиан почти падает на него, придавливая к полу, лбом ко лбу, пальцами вцепляется в волосы, у Себастиана взгляд психа, убийцы, наркомана, пьяницы, да кого угодно, Крис видит свое отражение, им обоим надо за что-то держаться; Себастиан тянет за волосы, - Крис поводит головой, послушно выгибает шею, - прикусывает под скулой, языком ведет по щеке, тепло, мокро, тянется к губам. - Не тормози, - стонет Крис ему в рот, и Себастиан в ответ выстанывает смешок; в этом смешке очевидное, и невероятное в нем же, эй, привет, я Себастиан Стэн и я сломал Капитана Америка, буду теперь вместо него; Крис опускает ладонь между ними. - Руку убери, - напоминая снова, шипит Себастиан, отпускает волосы, тянется рукой вниз, перехватывает, Крис стонет, снова цепляется бесполезно за ворс, закусывает губу, сжимается весь; и стонет уже Себастиан, обхватывает рукой, зажимает кулак между их телами, вбивает Криса в пол - рвано, мощно, даже бедра не приподнять. Это должно быть охуительно больно, но нет - просто охуительно, и блядь, почему раньше не, подумал бы Крис опять, если бы мог, но не может уже, только рот открывает, низко стонет, вздрагивает, и: - Блядь, Эванс, я хотел вытащить, - выдыхает Себастиан минутой позже куда-то ему в ключицу, вытягивает из их тел мокрую руку; Крис даже не открывает глаза - вскидывает указательный палец - кольцо на нем сейчас - к губам, улыбается расслабленно, спокойно, со стороны кажется обычно, что он знает что-то, другим незнакомое: - Тшшш. Тшшш. И Себастиан не двигается все еще, только подбородком упирается в грудь, не сдерживается, смеется - не из желания обидеть точно, не насмешливо, искренне, над этим и правда только посмеяться сейчас можно. - Эванс, - говорит Себастиан вполголоса, голос совсем хриплый, - Эванс, твое ебаное тшшш тебе самому не надоело еще? Крис все улыбается, Себастиан поднимает руку, волна тепла чувствуется - от груди к лицу; он отпихивает палец Криса от губ, накрывает их своими, Крис не меняется в лице даже, только проводит языком, как тогда, с самокруткой, прихватывает губами. Нормально, говорит он без всяких слов, нормально, хорошо все, правильно, не ошиблись. Ничего не шумит.
боже мой. БОЖЕ МОЙ. обычно знаете стулья горят да здесь сука три икеи сгорели. обалденно. потрясающе. шикарно. стив. любит. баки. баки. любит стива. И КАК ЛЮБИТ ААААХРЕНЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТЬ КАКОЙ ДЖЕН, КАКОЙ ДЖЕН. ВСЕГДА БЫ ТАКОЙ ДЖЕН.
просто не спрашивайте никогда с днем независимости, Стив, пойду и напишу джен
пейринг: баки/стив рейтинг: NC-17 размер: 3851 слово жанр: ПВП. духовность тут и не пробегала предупреждения: лайт!бдсм, спанкинг, супервыносливость, легкий найфплей, брендинг но все ванильное как обезжиренный йогурт краткое содержание: "Все, что я сделаю с тобой, ты сначала сделаешь со мной".
Test drive- Уверен? – снова спросил Баки, в третий раз за последний час и в двадцать девятый за последнюю неделю, и Стив чуть не застонал. Они сидели на новой кровати - с металлической рамой, с высоким изголовьем с поперечными перекладинами, на той самой кровати, которую выбирали несколько недель. Комнату освещал только свет от толстых красных свечей на прикроватной тумбе - да еще закат, пробивавшийся сквозь наспех задернутые шторы, и отблески только что загоревшихся уличных фонарей. На тумбочке было все, о чем они договорились - плотная темная повязка, нож, который Баки оставил со времен Гидры, кожаный стек, разогревающая смазка. Баки подготовился. Только смотрел он очень серьезно. Внимательным, цепким взглядом, как будто готовился к атаке. Стив почти слышал, как у него стремительно колотится сердце, видел капли пота на висках, сузившиеся зрачки, видел, как дергается кадык – Баки то и дело сглатывал. Пальцы правой руки, которыми он вцепился в металлические браслеты, побелели почти до синевы. Стив вздохнул и сел на кровати, устало потирая лицо. В желтом свете свечей Баки казался почти больным. Какие уж тут эксперименты. - Плохая была идея, - решительно сказал он. – Проехали. Мы не будем этого делать. Баки застыл и впился глазами в его лицо. Стив поймал взгляд спокойно – Баки смотрел как стрелок, а не как любовник, взгляд был тяжёлый, взвешивающий, сфокусированный до предела, но так он смотрел с самого своего возвращения, и Стив привык. Ему и не нужно было, чтобы Баки смотрел как любовник. Главное-то у него было. Взгляд стрелка был живым, таким прекрасно, абсолютно, совершенно живым, что этой жизнью можно было захлебнуться. Стив ни за что не отвернулся бы. Баки наконец моргнул, снова сглотнул, облизал пересохшие губы. Наручники негромко лязгнули, скатившись из раскрывшейся ладони на колено, а с него – на темные простыни. Баки с отрешенным удивлением посмотрел на свою руку, сжал-разжал кулак, покрутил запястьем, возвращая чувствительность. - Не будем, - повторил Баки, и зачем-то приосанился, расправил плечи, по-военному задрал подбородок. – Да. Хорошо. Видишь. Я же говорил, тебе не нужно, я – хорошо. Хорошо, что ты. Что мы не начали. - Мне нужно, - качнул головой Стив. – Не нужно тебе. - Не нужно, - осторожно кивнул Баки и медленно, похабно растянул губы. – Ты все-таки понял! Я уж думал, до тебя никогда не дойдет. Не нужно со мной носиться. Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. Выебал. Как захочешь, чем захочешь, как прикажешь, капитан. Чтобы я орать не мог, чтобы голос сорвал, чтобы охрип от того, как ты трахнешь мой рот, как засадишь в глотку, по самые – - Баки, - оборвал его Стив, потянулся к нему, зажимая ладонью рот, останавливая слова; дыхание у Баки было частое, сухое и жаркое, как пустыня, неприятно щекотало ладонь; отросшая к вечеру щетина колола пальцы. – Баки. Хватит. Мы не будем этого делать. В горле пересохло, вышло хрипло. Баки нахмурился, дернул головой, схватил его за запястье левой рукой и потянул, освобождая губы. - Это еще почему? Ты не хочешь быть снизу, окей, без вопросов, я с самого начала знал, что это не твое, но я – - Я всего хочу, - рявкнул Стив, потеряв терпение. Баки скептически поднял брови, явно приготовившись возражать, и Стив поспешил добавить: - Всего. Но я не буду делать с тобой ничего, что ты не готов сделать со мной. Баки застонал и ударил кулаком по кровати. Наручники звякнули снова, дернулись, подскочили над покрывалом; Стив еле успел перехватить их прежде, чем они впились в металлическую руку, и вдавил предохранитель. Баки - бледный, с прилипшими ко лбу волосами, взвинченный и на самом деле (хоть в жизни бы ни признался и убил бы за одно предположение) до полусмерти напуганный – Баки смерил его взглядом и раздраженно закатил глаза. - Я хочу всего, Баки, - терпеливо повторил Стив, как повторял каждый день с тех пор, как Баки сунул ему за ужином свой список того, что он хочет наверстать, - список, в котором не было ни одного приличного пункта. – Но я хочу быть первым. - Капитан Америка, первым навстречу опасности, - процедил Баки, здоровой рукой отбирая наручники. – Стив, это бред. Со мной ничего не случится, я в порядке, я хочу этого, и ты – - Знаю, что ничего не случится, - соврал Стив. – Видишь, в чем дело? Ты сам назвал это «опасностью». В голову не пришло, что я хочу, потому что хочу? Стив Роджерс, первым получает вкусный кусок. - Но, - начал Баки и осекся. Он больше не выглядел больным – от спора он раскраснелся, расслабился, мышцы из каменной брони опять превратились в живое тело; он кусал губы, как с детства делал, когда не мог переспорить Стива и заводился, и не хотел признавать поражение, и Стив подумал – Стив подумал, что, может, слишком рано сдался. - Я хочу, чтобы ты сделал все это со мной, - решительно начал он, не обращая внимания на то, как начали теплеть уши. Не один Баки так и не избавился от старых реакций. – Свяжи меня. Завяжи мне глаза. Переверни меня на живот, заставь выгнуться, отставить зад, а потом трахни так, чтобы – - Роджерс, - скривился Баки, - не говори «трахнуть», не говори ничего, в твоем исполнении это звучит как, черт, ты что, к борьбе с врагом призываешь, слушай, грязные разговоры – настолько не твоя стезя, что – - Выеби меня так, чтобы я весь следующий день с трудом ходил, чтобы все смотрели и знали, кто оттрахал капитана Америку так, что он – - Увидел американский флаг с целым миллионом штатов, Стив, блять, Стив, я знаю, что ты именно это собирался – - Звезды перед глазами, полосы на спине, я хочу, чтобы ты оставил следы, чтобы в раздевалке все пялились и шептались, эй, капитана Америку дерут как… - Шлюху, - подсказал Баки. – Солдатскую шлюху. Стив кивнул. Баки, не мигая, смотрел на него, закусив губу; у него мелко дрожали плечи. Стив смотрел в ответ –чувствовал, что уши окончательно покраснели, но отступать не собирался и намертво стиснул челюсти. За окном шелестели листья деревьев. С улицы пахло нагретым асфальтом, сладкой ватой, невесомо тянуло дымом, с улицы доносилась тихая музыка, чей-то смех, далекий лай собак; ветер осторожно качнул занавески, и с лица Баки соскользнула тень. Баки фыркнул первым. И как только фыркнул, сдерживаться уже не смог - рассмеялся в голос, запрокинул голову и зашелся громким, гулким смехом, каким-то удивленным, будто сам не ожидал. Стив выдохнул – и смех вырвался из него, согнул пополам, выбил из легких воздух, заставил закашляться; Баки недоверчиво посмотрел на него – и прыснул снова, и смех все никак не заканчивался. - Ладно, Роджерс, - выдавил Баки, после того, как несколько раз глубоко вдохнул. Плечи у него все еще подрагивали. – Убедил. Твоя очередь. Только не надо больше – этого. - Я учился у мастера, - серьезно ответил Стив со всем самодовольством, которое смог собрать. – Гордился бы лучше. Баки фыркнул так громко, что его оскорбленный вид можно было даже принять за настоящий. - Я соблазняю, а не пытаю, Стиви, - с достоинством сообщил он. Глаза у него блестели. Он подвинулся ближе; Стива качнуло вперед. На шею ему легла металлическая ладонь. – Сейчас убедишься.
Стив ждал, что Баки продолжит с того момента, где они остановились; он вернулся домой, и Баки ждал его, как договорились, схватил у порога, впечатал в дверь, бегло всмотрелся в лицо, будто ожидая одобрения, и ухмыльнулся в его губы. Стив ждал такого же поцелуя, глубокого, отчаянно жадного, жаркого, грязного – это ведь второе начало, вторая попытка, все должно быть по плану. Сердце стукнуло в ребра, веки налились тяжестью; Стив подался вперед, прижимаясь лбом ко лбу Баки, и облизал губы. - Ты, - прошептал Баки у самого его рта. Стив закрыл глаза. - Еще раз спросишь, уверен ли я, будешь семьдесят лет спать на диване, - шепнул он в ответ. Баки мягко хмыкнул и потерся кончиком носа о его нос. - Я понял, - ответил он, и в его голосе было что-то новое, свободное и непривычно ласковое, от чего у Стива перехватило горло. – Я хотел сказать, что ты всегда можешь меня остановить. - Я знаю, - губы Баки дрогнули под его губами; Баки хрипло втянул воздух и прижал к груди Стива теплую ладонь, прямо над сердцем. – А ты всегда можешь остановиться. В любой момент. И тогда Баки наконец его поцеловал. Это был не тот поцелуй, которого Стив ждал; это был поцелуй, от которого его моментально бросило в жар. Баки прижался к его губам, мягко погладил своими, коснулся языком нижней губы; Стив сцепил руки за спиной – такой был уговор, не прикасаться, пока Баки не разрешит – вцепился в собственное запястье до боли, надавил пальцами туда, где от металлической хватки уже наливались синяки, а Баки целовал его медленно и тягуче, прихватил зубами нижнюю губу, осторожно надавил, потянул, заставляя раскрыть рот. Медленно втолкнул в рот язык, провел по нёбу, тяжелая ладонь сжалась на затылке Стива, потянула за короткие волосы – Стив запрокинул голову, и осталось только дыхание, только жар, идущий от губ Баки - по всему телу, от его жесткой ладони – в самое сердце. Когда поцелуй закончился, Стив с трудом распахнул глаза. У него горели щеки; штаны давили на напрягшийся член до боли. Баки смотрел на него со странной, напряженной улыбкой – зрачки у него расширились так, что в янтарном полумраке глаза казались совсем черными. - Ложись, - севшим голосом приказал он. – На живот. Руки над головой. Стив подчинился – и коротко застонал, когда член потерся о матрас; бедра дернулись, вдавиться, прижаться, но Баки удержал его, с силой проведя ладонями по бокам и вдавив пальцы в грубую ткань брюк. - Терпение, капитан, - правая рука Баки отпустила его бедро и хлестко ударила, тут же вернувшись на место. – Надо бы научить тебя терпению. Стив вытолкнул воздух сквозь зубы и вытянул руки – пальцы коснулись холодной поверхности металлического изголовья. Правая ладонь Баки разжалась и коротко погладила его по бедру. К шее над позвонком невесомо прижались губы. Стив вздрогнул. Баки отпустил его и встал с кровати, бросив коротко: - Не двигайся. Стив сглотнул. Подушка слабо пахла бельевым кондиционером. С улицы сочилась вечерняя прохлада. За спиной раздался лязг пряжки – Баки встретил его в форме, китель и майка остались на полу в гостиной, Баки стащил их через голову, чуть не порвав, тут же притянул Стива обратно – прошуршала ткань. Звякнули наручники. Под коленом Баки прогнулся матрас. Стив из последних сил держал руки расслабленными. Лежать неподвижно было тяжело, ждать было тяжело, тело почти гудело от желания - и от напряжения, так, что мышцы сводило, не один Баки тут решался, не один Баки боялся, но Баки ведь – Баки тянул время. Баки двигался размеренно, почти лениво – перекинул через него ногу, оседлал, толкнулся вперед, устраиваясь удобнее; его член уперся Стиву в брюки, между ягодиц, и Стив закусил губу, чтобы не застонать. Баки двинул бедрами еще раз и сжал Стиву загривок. - Видел бы ты себя, - сказал Баки и кашлянул: голос у него дрогнул. – Почти дрожишь от нетерпения. И не стыдно? Стив кивнул, крепче вжимаясь в подушку лбом. Баки неопределенно вздохнул, прикоснулся металлом к его запястьям – не наручники, пальцы, пока только пальцы. Провел по вене, пощекотал раскрытые ладони, с силой провел до внутренней стороны локтя – и Стив вздрогнул всем телом. Баки все помнил. Металлическая рука исчезла – Баки спрятал ее за спину, тихо щелкнул кнопкой, высвобождая магнитное поле. Наручники сомкнулись намертво, лязгнули, выворачивая руки и впиваясь в изголовье. Стив вцепился в перекладину. Металл холодил ладони. - Удобно? – с показным равнодушием поинтересовался Баки. Стив застонал. - Баки, – и вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, когда Баки с размаха ударил его по ягодице. - Будешь говорить, когда я скажу, - голос у Баки был хриплый, шершавый, как наждак; в нем недоставало уверенности, было тонкое лезвие неловкости, но Баки ударил еще раз – сильнее, и Стив захлебнулся словами. – Ты, капитан, много о себе возомнил. Раздаешь приказы направо и налево, командуешь – будто ты самый главный. Кажется, капитан забыл, где его место. Стив кивнул – больше дернул головой, чем кивнул, потому что металлическая рука Баки подцепила пояс его брюк, оттянула, забираясь внутрь; другой рукой Баки расстегнул пуговицу, рванул молнию – и зашипел, почувствовав голую кожу. Стив почувствовал, как шею заливает жаром. И усмехнулся самодовольно, хоть Баки и не мог видеть – стоило того, определенно стоило. - Или нет, - довольно протянул Баки. – Может, капитан соскучился? Дождаться не мог, когда его толкнут лицом в матрас и отымеют, как он любит? Так, чтобы весь лагерь слышал? Он ведь ждал так долго. - Да, - выдавил Стив, глухо застонал, потираясь о матрас; острым, животным желанием вдруг прошило, как вспышкой, они ведь не вспоминали, почти не говорили, Баки не хотел, прошлое было прошлым – - Не повезло, - выдохнул Баки ему в ухо, сжал зубами мочку, выпрямился и дернул штаны вниз, открывая зад. Металлическая ладонь легла на половинку целиком, прижалась, щекоча сгибами и обжигая холодом. Другая рука, горячая и сухая, сжала вторую половинку, впилась с силой, без осторожности, до синяков, которые, может, даже до утра не пройдут. – Сначала тебе нужно преподать урок. Стив рвано выдохнул, когда Баки развел половинки в стороны – и отпустил, вскинул руки в воздух и резко, со звонким шлепком опустил. Удар обжег кожу – и отдался прямо в член, так, что Стив прикусил подушку и сжал руки на перекладине, чтобы края впились в кожу, чтобы не кончить прямо сейчас, чтобы Баки – - Еще. Он почувствовал поцелуй – мягкое, невесомое прикосновение к пояснице, и еще одно, на покрасневшей коже – а потом Баки ударил еще раз, и снова, и снова, и еще раз, сильнее; сначала металлической рукой, слева, потом горячей, справа, и вместе, в безжалостном, методичном ритме – и безо всякого ритма, замирая тогда, когда Стив ждал удара, оглаживая пылающую кожу ладонями, наклоняясь, чтобы согреть дыханием, - и награждая ударом, когда Стив, забывшись, выгибался, подставлялся поцелуям. Баки не заставил его считать – Стив хотел, до этого, он просил, потому что хотел проверить все, но теперь был благодарен, потому что – Стив, черт возьми, Стив, тебе это нравится, ты кончил бы, если бы я захотел, только от этого, кончишь, если я прикажу, капитан, но не посмеешь ведь, пока я не скажу, ну же, еще – потому что был раскрыт и распялен, растерял все слова, забыл время, забыл все, кроме стонов, всхлипов и имени, он был возбужден так, что кончил бы в ту же секунду, как его члену удалось бы коснуться хоть чего-то, но Баки заставил его встать на колени, заставил выставить себя, приказал держать зад в воздухе, чередовал удары - легкие, сильные, хлесткие - и поглаживания, и с силой проводил ногтями, и осторожно поглаживал сжавшийся анус, наклонялся, чтобы облизать, медленно засовывал пальцы, растягивал, трахал, надавливал на простату, и резко вытаскивал, и снова ударял, одной ладонью, двумя, снова одной, и не останавливался до тех пор, пока у Стива из глаз не потекли слезы.
- Стив, - позвал Баки, когда Стив захлебнулся хриплым стоном, когда Стив дрожал, весь, от макушки до пят, когда больше не мог, когда воздух из открытого окна бил по пылающей коже, по горящему члену, как плетка, - Эй. Стив. Голос перехватило; Баки звучал таким же сломленным, таким же до костей открытым, каким был сейчас Стив, будто у него тоже не оставалось сил, будто каждый удар бил в обе стороны, отдавался и в его теле тоже, и это – - Пожалуйста, - незнакомым, низким, сорванным голосом попросил Стив; угол перекладины впился в ладонь, наручники скользили на влажных запястьях, кажется, он растер руки до крови, а может, просто пот, но это неважно, неважно, неважно, лишь бы – Баки помедлил. - Хорошо, - наконец сказал он и нежно огладил воспаленную кожу. Стив сглотнул вязкую слюну и зажмурился; подушка была влажной, неприятно липла к щеке, но как же было все равно. – Хорошо. Сейчас. Хороший… хороший солдат. Подчиняешься приказам. Будем считать, ты выучил урок. А теперь пора запомнить, кто его преподал. Стив попытался открыть глаза – в глазах плыло, дыхание вырывалось из легких легкими, частыми всхлипами, тени плясали по стене, янтарь потемнел – закат закончился, свечи догорели наполовину; Баки вжался в него бедрами – его член, твердый и влажный от смазки, скользнул между ягодиц, головка проехалась по анусу, и Стив издал звук, вовсе неподобающий капитану, и дернул бедрами навстречу, но Баки снова удержал его – одной левой рукой. Другой он дотянулся до тумбочки. Блеснул металл. Баки поднес лезвие к пляшущему огню свечи. - Ты мой, - дрогнувшим голосом сказал Баки, и даже не попытался прикрыть дрожь кашлем; голос-признание, голос-обладание, голос-клеймо, вот что это было, и Стива прошило крупной, неожиданной, бесконтрольной дрожью. – Мой, всегда был, ждал меня семьдесят лет, потому что никто другой – только я. - Только ты, - сквозь дрожь выдохнул Стив, выдохнул в поцелуй, скользнувший по влажной щеке и задевший губы. – Баки. Баки вздрогнул – Стив поймал движение всем телом; Баки вздрогнул, огонек свечи затрепетал. Пальцы - теплые, живые пальцы на рукоятке сжались сильнее. Лезвие прогрелось, не успело раскалиться, но Баки не выдержал бы больше – Стив знал, потому что сам едва терпел. Потому что это было самое – самое важное. - Ты ведь хочешь этого, - рыкнул Баки; от уверенности в голосе не осталось и следа, роль слетела с него, как маска, осталось только настоящее, осталось только желание, остался только страх. - Да, - Стив не доверял голосу, и правильно, вышло задушенно, высоко, как будто ему снова было пятнадцать, и Баки дернулся, вцепился, вжался в него. Говорить было тяжело – не хватало воздуха, не хватало слов, ничего не хватало; сердце рвалось из груди, Баки медлил, Баки дышал часто, как загнанный зверь, и Стив не мог видеть его глаза, не мог убедиться, что все хорошо, что Баки в порядке, он мог только… – Сделай. Чтобы я поверил, что это, - он сглотнул, обжегшись о мысль, об одно воспоминание, и задохнулся от того, что теперь все на самом деле, - Что ты. Здесь. Лезвие вспороло кожу – он не успел даже договорить. Это было больно – кожа красная, горячая, кровь прилила к поверхности и теперь струилась из-под лезвия, так вот зачем темные простыни; это было совсем не больно, боль растворилась в душном мареве, исчезла в желании, сделала его острее - прогрела его лезвие, усилила, усилила в тысячу раз. Это обжигало так, что он просил бы, если бы нашел голос; его член, липкий от смазки, испачкал мазнувшую на пробу левую руку, самый центр ладони, и Баки со свистом втянул воздух. И надавил на нож - рука у него не дрогнула.
Пять линий – две вертикальные, под углом, из одной точки – их Баки провел быстро, резко, будто боялся, и второй стон Стива слился с его собственным стоном; одна поперечная – медленнее, глубже, рука не дрожала, дрожали губы, которые собирали кровь; и еще две, последние, соединить углы, две самые жгучие, долгие, и металлические пальцы, придерживающие его, чтобы вышло ровно, и мягкие губы поверх, и горячее дыхание, прерывистое, сорванное – закрепить. И поцелуй – влажный поцелуй в самый центр звезды. И Стив кончил – со сдавленным всхлипом, в подставленную руку, кончил так, что перед глазами потемнело, будто поцелуем Баки ему разрешил, так сильно, как будто в первый раз, как в последний, как после плена, как после возвращения, только сильнее, сильнее – Баки прикусил кожу у него на шее и вжался бедрами, пачкая липкой смазкой – Стив упал животом на липкие, грязные простыни; колени не держали, все тело налилось теплой слабостью, он старался поймать дыхание - и не мог. Он видел звезды. - Прости, - сдавленно пробормотал Баки ему в шею, - я не могу, Стив, ты, Стив, я сейчас – Стив не мог говорить – перед глазами до сих пор плыло, тело звенело, казалось невесомым,как раньше, зад горел, губы искусаны в кровь, а Баки - с припухшими, темными от крови губами - Баки навалился сверху и горячечно шептал; Стив не мог ответить словами, но он мог двинуть бедрами. Так, что Баки понял. Так, что Баки рывком подался вперед, одним движением деактивировал наручники – руки Стива безвольно упали, налившись послеоргазменной тяжестью, - так, что Баки перевернул его на спину, прижался всем телом и накрыл его губы своими. Стив кивнул в поцелуй, хрипло простонал, обхватывая руками шею, зарываясь в волосы – сминая их в кулаке, оттягивая шею, вцепляясь зубами под самой мочкой, наконец-то – Стив кивнул, скользнув лбом по влажной коже, раскинул ноги, тяжелые, негнущиеся, слабые, как желе, согнул колени, и Баки, раскрасневшийся, глотнул воздух ртом, подхватил его под колени, закинул его ноги себе на плечи – и толкнулся вперед. Стива выгнуло над кроватью; Баки не сдерживался, больше не сдерживался, не боялся, не медлил, вставил так, что яйца шлепнулись о зад, и Стив испустил громкий не то стон, не то вскрик. Смазки почти не было, только слюна, член Баки растягивал Стива, вбивался на всю длину, Баки стискивал его колено, Баки подхватил его под задницу и сжал пылающую ягодицу, двинул бедрами так, что член проехался по простате, и Стив почувствовал, как его собственный член дергается - почувствовал, что кончит снова, едва успев возбудиться, а это слишком, слишком, больно, хорошо, до конца, еще, еще, еще – - Стив, - выдавил Баки сквозь сжатые зубы, - Стив, Стив – - Баки, - выдохнул Стив, или сказал одними губами, он не знал, голос исчез, потерял значение, все потеряло значение, только Баки, волосы Баки в его кулаке, шея Баки под его ладонями, плечи, напряженные мышцы, и то, как Баки послушно подался вперед, когда Стив обхватил его шею рукой, и то, как Баки простонал в поцелуй, как выдохнул ему в губы, прижимаясь лбом к его лбу, и сжал в ладони его член. Больше Стиву и не понадобилось – он кончил, как только большой палец Баки скользнул по головке, сжался, простонал в поцелуй, и поймал ответный стон, когда Баки еще пару раз дернул бедрами и выплеснулся в него.
Баки просунул правую руку ему под шею, левой обхватил поперек груди, прижался щекой и осторожно поцеловал в шею. Стив провел рукой по его волосам, отвел их с лица, улыбнулся в ответ на взгляд; рука дрожала. Сил не осталось. Сердце Баки глухо билось у его груди. Стиву не хотелось двигаться. Баки, кажется, тоже.
Баки гладил его бок металлической ладонью - смотрел в лицо, искал что-то, сжимал губы с недоверчиво-счастливым, нездешним каким-то лицом, а рука - теплый, нагревшийся о кожу металл - все оглаживала, легко, но не щекотно, вверх, вниз, на живот, к плечу, на бок, вверх, вниз. Когда Стив наконец восстановил дыхание, он уже знал, что хочет сказать. - Ты забыл свечи, - прошептал он, чувствуя, как лицо растягивает глупая улыбка. - И повязку. И - - Уже готов ко второму раунду? - Баки поднял брови, но насмешка вышла нелепой, слишком ласковой, слишком влюбленной. - Может, утром, - честно ответил Стив. Глаза слипались. Он готовился проверить, перепробовать все, ведь у них была вся ночь, а они так и не нашли предел выносливости (но пока серьезно и не старались - это был пятый пункт списка). А вместо этого - вместо этого ночь только началась, а у него слипались глаза; Баки тепло дышал ему в шею, расслабленный, обмякший, тело Стива пело, лучилось теплом, как будто пропиталось солнечным светом, наполнилось до кромки. - Утром, - попытался выдавить смешок Баки, улыбнулся и уткнулся лбом ему в грудь. - Тоже мне, суперсолдат. - От суперсолдата слышу, - лениво ответил Стив. - И, Баки. Так как я капитан, в следующий раз снова - Баки не стал слушать дальше. Баки поцеловал его. Мягко, глубоко, осторожно коснувшись искусанных губ; поцеловал его так, будто хотел сказать, что ни о чем не жалеет. Как благодарен. Баки любил его. Вот какой это был поцелуй. Баки больше ничего не боялся.
Стив никогда не был так доволен тем, что никогда не умел вовремя сдаваться.
к нам приехал, к нам приехал Стивен Роджерс дорогой! а вот и день рождения кэпа ))) челлендж принят ))))
Название: Мы никогда не умрем Персонажи: Стив Роджерс, Баки Барнс Рейтинг: PG-13 Жанр: ангст, романс, маленькая капелька мистики Размер: 1900 слов
читать дальшеВ горчащих мятных сумерках на остров наплывает тяжелый и рыхлый туман, под ногами плывет и становится скользкой убитая тысячами детских сандалий глина. – Не навернись, – с обычной насмешкой и тревогой произносит Баки и, чувствуя недостаточность своих слов, придерживает Стива за помочи, помогая ему усесться на край низкой ограды. Тот даже не огрызается, он привык, а остальные не решаются посмеяться. Даже Лили, единственная девочка среди них, Баки бы никогда не поднял на нее руку, даже ради Стива, но и она не смеется. Она серьезно и хмуро смотрит на них, обводит взглядом маленьких, глубоко посаженных и совсем некрасивых глаз – она вообще некрасивая, широколицая и безбровая, коротко стриженная после недавнего тифа, ни капли не похожая на свое нежное имя – и заговаривает об этом первой. – Так что это, правда? – спрашивает она и тут же добавляет, хлопая себя по карману фартука. – Я взяла у тетки двадцать центов. Этого хватит? Сколько ты отдал, Стив? – Нисколько, – улыбается тот, разводя руками, и Баки почему-то злится. – Если вы хотите знать мое мнение, – говорит он громко, пиная камешек, – то это все вранье. – Так уж и вранье, – бурчит очкастый Пат, он медлительный и толстый, маленький зубрила, никогда раньше не осмеливался выступать против Баки, но надежда делает с людьми странные вещи. Баки даже усмехается изумленно и снова оборачивается к Стиву. – Я не знаю, правда это или нет, – честно говорит Стив. – Ты что, глупый? – спрашивает его Баки прямо. – Все знают, что гадалки обманывают людей. Но вместо того, чтобы смутиться, Стив только мягко, с вечным своим тихим внутренним сопротивлением улыбается. – Ты не веришь, что я стану великим полководцем? – спрашивает он, глядя Баки в глаза, и Баки теряется, до боли в груди, до слез, закипающих в уголках глаз. – Верю, – говорит он почти шепотом, сжимая тонкую, хрупкую ладонь Стива в своей. – Конечно, верю. Что ты, Стив. Но никакие гадалки тут не при чем. И каким-то образом эти его слова становятся решающими для всех остальных – Лили, толстый Пит, заика Элвин и негритенок Джо, они все поднимаются и отряхиваются, сбрасывая с мятых штанин и подолов тяжело осевшие капли вечерней росы. Они торопятся, уходя в тускло сияющую дальними огнями темноту, оборачивается только Лили – ей нравится Баки, и Баки об этом знает. Может быть, Лили ждет, что за двадцать центов гадалка предскажет ей красивую свадьбу и троих детей, Баки все равно. Это вранье. Обман от первого и до последнего слова. Но Баки верит в Стива, на самом деле верит, и сила его веры способна сделать правдой любое предсказание. Хотя бы в глазах двенадцатилетних. – А ты не хочешь получить предсказание? – спрашивает Стив. Баки только качает головой, улыбаясь, не сводя с него глаз и не выпуская из рук тонкие прохладные пальцы. – Я сам могу предсказать, что меня ждет. Не нужны никакие гадалки. – Что? Что будет через пятнадцать лет, например? Баки мечтательно вздыхает и садится рядом со Стивом, обнимает его одной рукой, трет худенькое плечо ладнью. – Пятнадцать лет спустя мы с тобой будем гулять тут же, по Кони-Айленду. Здесь все будет сиять от огней. Это будет замечательное будущее. – И я все-таки стану полководцем? В твоем будущем? – улыбается Стив, и Баки щедро кивает. – Конечно. Сразу же после этого. Но сначала – сколько угодно мороженого и сладкой ваты!.. Стив смеется, Баки подхватывает его смех. Потихоньку начинает накрапывать дождь. А на расстоянии мили от них, в затхлом и промокшем от тумана шатре пожилая, густо накрашенная гадалка хмурится, глядя в свой стеклянный шар. Он был куплен в лавке товаров для магов и фокусников за пять долларов и ни разу за все время службы еще не подводил свою хозяйку. Но теперь в нем носятся неясные тени, сплетаются и разлетаются в стороны, будто дерущаяся птичья стая. – У меня есть двадцать центов, – сумрачно говорит Лили, глядя на нее исподлобья, и гадалка раздраженно трясет головой. – И чего ты хочешь? – Предсказание. Гадалка тяжело вздыхает и вытягивает папиросу из полупустой коробки. В магическом шаре кто-то раз за разом умирает и никак не может умереть. – Ты станешь графиней, – рассеянно говорит гадалка и закуривает. – Будет у тебя дворец и четыре экипажа. И пруд с лебедем. – А свадьба? – так же сумрачно спрашивает Лили, и гадалка кивает своим мыслям, не отрывая взгляда от происходящего в шаре. – Свадьба… Удивительно, но свадьба тоже будет…
Когда Баки выдыхает, изо рта вырывается белое облачко, которое быстро поднимается к потолку и тает в темноте. Но, что удивительно, он совсем не чувствует холода. Ему даже жарко в выстуженной ночной комнате, на влажных от пота простынях – наверное, от того, что у Стива очень горячие руки, они скользят по груди, бокам, бедрам, и огонь разливается по телу от этих касаний. – Ты жжешься, – улыбается Баки, устраиваясь удобней. Ему нравится, когда Стив обнимает его со спины, закрывая большими руками, прижимая к себе. Ему нравится, когда Стив укладывает голову ему на грудь, накрывая всем телом, приникая и будто бы прячась у Баки в объятиях. Ему вообще нравится, когда Стив близко, чем ближе, тем лучше. Хотя, видит Бог, на самом деле он бы предпочел, чтобы сейчас Стив был дома, в Бруклине, а не в этом мерзлом доме на краю света, когда вокруг только снег, и скалы, и война. Он почти засыпает в тепле и беспокойстве, так, как привык засыпать за последние месяцы, но Стив неожиданно снова целует его в шею, и Баки вздрагивает, просыпаясь. – Ты помнишь Лили? – спрашивает Стив негромко. – Лили Штарберк? Баки потягивается и сопит, недовольный тем, что его разбудили. – Лили? – сварливо спрашивает он. – Не видел ее сто лет. Она, вроде, переехала куда-то из Штатов. Что ты вдруг? – Видел ее портрет в газете, – говорит Стив, задумчиво поглаживая Баки по плечу. – Графиня Ревертера. Думал, что за графиня, такое знакомое лицо… А сейчас вспомнил – это же Лили… Баки тяжело сглатывает, чувствуя, как моментально разгоняется по жилам адреналин, и обреченно зажмуривается, понимая, что поспать теперь не удастся. – Ну надо же, – говорит он с фальшивым удивлением. – Кто бы мог подумать. Графиня австрийская. С каких пор ты читаешь светскую хронику? Стив тихо вздыхает и целует его в плечо. – Это была не светская хроника. Она с мужем и его семьей и еще какими-то баронами участвовала в сопротивлении. Они… погибли. Расстреляны, говорит себе Баки. В лучшем случае. В худшем – замучены, заморены голодом и болезнями, изнасилованы, забиты до смерти – быстро, если им повезло, и медленно – если нет. Лили. Некрасивая девочка, превратившаяся в миловидную молодую женщину. Лили Штарберк-Ревертера. Будто в лицо пахнуло из выгребной ямы утоптанных на дно памяти воспоминаний: страх, отчаянье, беспомощность, боль. – Понятно, – шевелит он пересохшими губами, и Стив тут же обнимает крепче, прижимает еще ближе, проводя огненными ладонями по мгновенно замерзшим бокам. Он не говорит о том, как ему жаль, о том, как он понимает, что чувствует Баки. Стив молчит и целует его в плечо и шею, и Баки благодарен ему за это молчание. – Все сбывается, – неожиданно для себя признается Баки. Стив все еще молчит, поэтому он поясняет. – Гадалка. Помнишь? Тогда, давно, на Кони-Айленд. Тебе она нагадала, что ты станешь великим полководцем. Лили – что она будет графиней… Он облизывает губы и старается улыбнуться. – А мне она сказала, что я умру молодым. Я никогда ей не верил, никогда. Это ложь, он поверил сразу же, еще ребенком. Потому и побежал сразу после Стива, так, чтобы тот не видел. Он был маленьким, он тоже хотел, чтобы бряцающая украшениями гадалка сказала ему что-то такое, чем можно было бы хвастаться в компании. О чем можно было бы тайно мечтать, как Стив мечтал стать новым Македонским... Но гадалка только руками всплеснула. Пыталась выгнать его из шатра, ничего не говорить. А ведь Баки упрямый, такой упрямый… ей пришлось. – Мне тоже, – неожиданно говорит Стив, и Баки дергает так, что он едва не бьет Стива затылком по носу. – Что? – Никакого полководца, – смеется Стив. – Серьезно, Баки. Я соврал. – Ты никогда не врешь. – Бак, – укоризненно тянет Стив и проводит ладонью по животу, так, что мысли моментально сбиваются. – Ты прекрасно знаешь, что это не так. – Ты все выдумал?.. – в висках начинается привычный перестук, сохнут губы и пах наливается теплом и тяжестью. – Зачем? – Хотел, чтобы ты в меня верил, – шепчет на ухо Стив. – Если ты веришь, у меня все получается... Баки почти смеется. – У тебя получается, даже когда я не верю… – Нет. Я знаю, ты всегда верил… Правда же, Баки. Ты веришь мне… – Верю, – как во сне повторяет он, подаваясь к сладким, невозможным движениям руки. – Ты веришь в то, что мы не умрем… – Верю, – он почти улыбается и тут же мучительно стонет от осторожного, слишком нежного проникновения. Стив обхватывает его под грудь, переворачивает на живот, вжимаясь всей своей мощью, утыкая лицом в подушку, движется, целуя затылок и лопатки. Я верю, думает Баки, кусая губы, чтобы не стонать во весь голос. Мы не умрем. Мы никогда не умрем, Стив. Это все обман, совпадения, так не бывает. Это не должно кончиться. По крайней мере не в ближайшие лет сто… Он все-таки вскрикивает в самом конце, впиваясь ногтями в зудящие ладони, и Стив стонет с ним в унисон. Идеальный солдат, идеальный символ, Капитан Америка, Стив Роджерс – иногда он врет. Тогда, когда не видит другого выхода.
В горчащих мятных сумерках на остров наплывает тяжелый и рыхлый туман, под ногами скользят разбитые в кашу сотнями ног опавшие листья. Прошло чуть меньше ста лет, и всё кругом, весь мир непоправимо изменился. Нет ни старых каруселей, ни изукрашенного мокрой бахромой шатра гадалки. Только двое бывших мальчишек – изломанных, но несмотря ни на что выживших, снова встречаются здесь. – Я ничего не помню, – горько и тихо говорит Зимний Солдат, избегая смотреть в глаза своего собеседника. – Извини. – Совсем ничего? – спрашивает Капитан Америка. Солдат пожимает плечами, и оранжевый блик от фонаря тускло прокатывается по металлическим сочленениям его плеча. – Какие-то отрывки. Слова. Лица. Я даже имени своего не помню – я просто знаю… теперь уже знаю, кто я. И я знаю тебя. Стивен Грант Роджерс. Капитан усмехается. – Ну, это ты вряд ли узнал. Я имею в виду – мое второе имя. Я никому его не говорил. Солдат фыркает, встряхивая волосами. – Поверь мне, у Гидры были все данные на тебя. Ты – мое задание. А я всегда хорошо готовил свои уроки… Он осекается и отворачивается, кусает губы и смотрит в темную тишину аллеи. И тогда Капитан решается и подходит ближе. Шаг. Еще шаг. Конечно же, Солдат слышит, чувствует, но не отстраняется, не делает ничего, когда ему на плечи опускаются горячие ладони. – Баки, – тихо говорит Стив. – Даже если ты ничего не помнишь... Поверь мне. Пожалуйста. Ты всегда мне верил. Солдат опускает голову, стискивая кулаки, и жмурится, стараясь дышать ровно. – Во что ты хочешь, чтобы я поверил? – спрашивает он еле слышно. – В себя. В меня. В нас. В то, что мы... – …не умрем, – заканчивает за него Солдат. Баки. Баки Барнс. – Да, – кивает Стив и осторожно отводит в сторону растрепанные волосы, целует в шею. – Когда ты веришь, у нас все получается. И Баки невольно улыбается, медленно расслабляется и делает маленький, единственный шаг назад – в руки Стива, обнимающие, защищающие, греющие. – У нас получается, даже когда я не верю, – говорит он тихо. – Нет, – очень серьезно отвечает ему Стив. – У нас получается именно потому, что ты никогда не перестаешь верить. И почему-то Баки сейчас точно знает, что это правда. В этот раз Стив Роджерс не врет.
…Баки Барнс постепенно вспоминает. Он ест мороженое и сладкую вату и катается на «Русских горках». Он живет в квартире Стива и пьет кофе из его кружки. Он верит. Каждую секунду своей жизни он верит, что хранит жизнь Стива Роджерса, и правда: с ними не случается ничего плохого. Они не умирают. Они не расстаются. Они никого не приглашают на маленькую гражданскую церемонию, но почему-то о ней все равно узнают все. Они сражаются бок о бок и спят, тесно прижавшись друг к другу. Каждую ночь Баки Барнс видит чудесные сны о том, как в магическом стеклянном шаре мечутся тени, складываясь в те образы будущего, о которых, мечтая, рассказывает Стив. Иногда среди ночи он просыпается от того, что болит его живая рука, но тут же засыпает снова. А на ладони тем временем прорастают новые линии…
так. народу у меня в последнее время дохуа прибавилось. правда, я все еще не понимаю, что можно найти хорошего в этом тумблерообразном потоке бреда, периодически прерываемом хиленькими писаниновысерами.
итак. меня зовут аня. мне 25 лет. закончила мархи. стажировалась на продюсера в вог россия. сейчас работаю рекламным продюсером же в крупной московской продакшн-студии. читать дальшепланирую в декабре пробовать поступать в лондонскую киношколу на кинопродюсера. в лондон же хочу переехать. у меня русые волосы, зеленые глаза, спортивное телосложение и мужской склад ума. по соционике я дон кихот. я люблю дорогие вещи и средства по уходу за собой, редко крашусь, занимаюсь тайским боксом и не хожу на каблуках. очень люблю запахи и духи. мои любимые сейчас - это ninfeo mio от annick goutal и le jardin après la mousson от hermes. в целом, я редкостный долбоеб, который если чем-то горит, то горит очень активно. например, я сделала татуировку. да.
недавно я была блондинкой.
теперь возвращаю свой естественный цвет волос.
большую часть времени я выгляжу как-то так, да.
а еще у меня есть парень. мы с ним 7 лет вместе.
и, наверное, я заставлю его скосплеить предыдущую картинку с зимним!стивом
велкам. можете спросить что-нибудь еще, если интересно. а еще я сделала тег писанина, по нему можно найти мои высеры.